Кадр из фильма "Моя мать"
Как ни неприятно, нельзя все же вычеркивать из памяти один из самых скандальных фильмов XXVI ММКФ, французскую драму Кристофа Оноре "Моя мать" по роману Жоржа Батая. Во-первых, фильм с нестареющей и недосягаемой Изабель Юппер преподносился как следующая стадия "Пианистки", а "Пианистка" — это очень высоко. Другое дело, что оказался он всего лишь разновидностью "Порнократии", о низости которой больше не хочется распространяться. Во-вторых, Жорж Батай был достаточно крупным философом середины прошлого века, чтобы реально повлиять на европейское сознание вплоть до сегодняшнего дня и во многом подготовить сексуальную революцию, случившуюся в 60-е годы — вскоре после его смерти. Потому и приемлемы, и подлежат обсуждению эти жестко-бесстыдные книги. Как жил, так и писал, не врал хотя бы. В-третьих, действует чистое милосердие — пусть лучше уж кто-то пару минут читает про это зрелище, чем пару часов от него отворачивается.
Фильм начинается банально и пристойно. Южно-французская вилла, богатые одежды, голубая до тошноты вода бассейна под солнцем, обыденно-склочные разговоры отца с матерью при хорошеньком отроке-сыне. Отрок всегда на маминой стороне, и когда отец вдруг где-то там погиб в автокатастрофе, никто о нем не пожалеет. Эта смерть лишь развяжет матери руки, чтобы четко заявить сыну: "Я — сука, грязная, развратная, ты и не подозреваешь, насколько я развратна. Но я такая и хочу, чтобы ты меня любил именно такой. К тому же ты выглядишь недостаточно счастливым". А отроку в период полового созревания только того и надо. Уже разгуливая по улице в абсолютно голом виде, он жаждал просвещения.
Кадр из фильма "Моя мать"
Мама так или иначе просветила его по самой полной программе. Лишение невинности, анальный-оральный секс, групповуха, лесбиянки, садо-мазо и как главный урок — инцест. Все это в кадре подробно. Кончается смертью матери, оттого что "потеряно желание", ее "покинуло либидо". Усевшись на полу морга, сын крупным планом предается рукоблудию, глядя на труп матери на столе. Слабонервные отдыхают. Однако еще раз: порнушки мы, что ли, не видели? Проблема вытанцовывается, когда порнушка претендует на большее, когда секс в который раз в искусстве пытается стать неотъемлемой, неотделимой от остального частью каждого человека, как оно в жизни, между прочим, и есть.
То есть даже то, что мать может быть такой, не смущает на самом деле. Батай любил повторять слова своего учителя Антонена Арто: "Сюрреализм — средство полного освобождения духа и всего, что на него похоже". Он был приличный человек, создал тайную секту философов, одним из правил которой значилось "не подавать руки антисемитам". В середине прошлого века, до момента сексуальной революции Батай был в полном праве понять секс как "то, что похоже на дух" и заняться его исследованием, в том числе полностью освобождая от ханжества литературу, письмо, французский язык. В его книгах, при всем бесстыдстве, присутствует сила духа, сосредоточенная в языке. Книги сложные, логика рваная, о многом надо догадываться. У Батая, короче, был свой литературный стиль. А если речь идет об искусстве, то порнушка — всего лишь метафора душевных мук. У матери — гордое одиночество, вечное, безнадежное, ведущее к самоубийству. Спор с Мадонной и всяким непорочным зачатием. Она хочет лишь тезисно, сжато передать сыну опыт, чтобы начал с того, чем ей остается только закончить, чтобы двигался от одиночества дальше. Может быть — к богу, может быть — к отрицанию любого телесного родства во имя родства душевного (Батай любил понятие "свои"). Не оберегая сына, она хочет сберечь человека.
Кадр из фильма "Моя мать"
Но вот — зацепимся за пустяк — в фильме сына играет Луи Гаррель, уже засветившийся в подобного рода проблематике в "Мечтателях" Бертолуччи, и у Бертолуччи, сразу скажем, было лучше. Луи Гаррель там был среди сверстников и вписался в ансамбль даже с чересчур демонической, бессмысленно-пошлой физиономией. А в "Моей матери" он здорово проигрывает Юппер, потому что, помимо физиономии, ничего в нем особенного нет. При этом на экране его больше, чем ее. Уже с этого места идет потеря смысла, который сама Юппер могла бы вынести, извернулась бы. Но и в целом "Моя мать", в отличие от "Пианистки", как экранизация глубоко неинтеллигентна, поскольку Кристоф Оноре в каждом кадре — не Михаэль Ханеке. У Оноре — лишь механическое подражание батаевскому сюжету, а кинематографического стиля нет. То есть изображение просто жизнеподобно и спокойно последовательно. Бытовуха такая, подслащенная многозначительными взглядами и паузами в разговорах.
Паузы персонажей с голыми членами, зачастую стоящими в кадре, право, несколько отличаются от батаевских пробелов на бумаге. Взгляды и крики, надрыв исполнителей — не замена работы мысли, насущной, лишь если все время преодолевается какая-либо условность. Атмосферы предельных мук, отчаяния ситуации как таковой в фильме не ночевало — ей нечего делать с изображенным богатым бытом и гладкописью монтажа. Единственное "новаторство" — Оноре "осовременил" сюжет уж для полного своего слияния со средой. При всем неприличии изображаемого взгляд Оноре на него, способ изображения — "умеренный и аккуратный". Нет во всем этом нерва и желания высказаться — кроме желания причаститься к чужому и знаменитому. Потому и порнушка выпирает как дешевая приманка, а ее долгая и подробная фиксация довольно быстро надоедает. Обезличка идет.
Кадр из фильма "Моя мать"
Вместо оправдания Батая "Моя мать" стала его надгробным камнем. Господи, как же вся эта сексуальная свобода безнадежно устарела. Сексуальная революция давно кончилась ничем, а жирные буржуи до сих пор дурью маются в своем непрошибаемом эгоизме. Эгоизм, эгоизм — вот и весь предел "освобождения". Получается, что Батай даже не задумывался о сдержанности, о самоограничении, неизбежном в присутствии Другого, о Другом вообще как провокации "Я". Но как же так может быть, если, помимо их школьного Рембо, занимался и нашими Толстым и Достоевским, также Гегелем, Ницше, дружил с Шестовым? Обо всем этом, к сожалению, не задумался на самом деле режиссер в такой на редкость пошлой экранизации.
Источник
0 комментариев:
Отправить комментарий